Неточные совпадения
— Я вам расскажу всю
истину, — отвечал Грушницкий, — только, пожалуйста,
не выдавайте меня; вот как это было: вчера один человек, которого я вам
не назову, приходит ко мне и рассказывает, что
видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в дом к Лиговским. Надо вам заметить, что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца.
Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм, несловоохотлив и даже почти нисколько
не интересуется известиями, которые она ему сообщает каждый раз из получаемых ею писем; что он спрашивает иногда о матери; и когда она,
видя, что он уже предугадывает
истину, сообщила ему, наконец, об ее смерти, то, к удивлению ее, даже и известие о смерти матери на него как бы
не очень сильно подействовало, по крайней мере, так показалось ей с наружного вида.
Сначала ему снилась в этом образе будущность женщины вообще; когда же он
увидел потом, в выросшей и созревшей Ольге,
не только роскошь расцветшей красоты, но и силу, готовую на жизнь и жаждущую разумения и борьбы с жизнью, все задатки его мечты, в нем возник давнишний, почти забытый им образ любви, и стала сниться в этом образе Ольга, и далеко впереди казалось ему, что в симпатии их возможна
истина — без шутовского наряда и без злоупотреблений.
«В этом есть доля
истины — слишком много пошлых мелочей вносят они в жизнь. С меня довольно одной комнаты. Я — сыт сам собою и
не нуждаюсь в людях, в приемах, в болтовне о книгах, театре. И я достаточно много
видел всякой бессмыслицы, у меня есть право
не обращать внимания на нее. Уеду в провинцию…»
— Она невеста моя, — отвечал я Пугачеву,
видя благоприятную перемену погоды и
не находя нужды скрывать
истину.
— Вы
видите, как тесно сплетены здесь судьба, воля и свойство характеров; я прихожу к той, которая ждет и может ждать только меня, я же
не хочу никого другого, кроме нее, может быть, именно потому, что благодаря ей я понял одну нехитрую
истину.
«Великую, — продолжает он, —
вижу в вас силу характера, ибо
не побоялись
истине послужить в таком деле, в каком рисковали, за свою правду, общее презрение от всех понести».
Я
не вижу никаких трудностей в том, чтобы признать существование буржуазного католичества, протестантства и православия, буржуазной философии и морали, но отсюда
не следует делать выводы, что
истина духовного творчества лежит в экономике и что
не существует духовных ценностей,
не зависимых от экономики.
Он, во имя
истины, развенчал человека в один животный организм, отнявши у него другую,
не животную сторону. В чувствах
видел только ряд кратковременных встреч и грубых наслаждений, обнажая их даже от всяких иллюзий, составляющих роскошь человека, в которой отказано животному.
В учении Оригена идеям отрицательного богословия принадлежит свое определенное место, причем нельзя
не видеть близости его в этом отношении к Плотину. В книге первой сочинения «О началах», содержащей общее учение о Боге, резко утверждается Его трансцендентность и непостижимость. «Опровергши, по возможности, всякую мысль о телесности Бога, мы утверждаем, сообразно с
истиной, что Бог непостижим (mcompehensibilis) и неоценим (inaestimabilis).
Напротив, в Беме мы все время
видим мыслителя, в котором происходит гигантская логическая работа.],
не замечал в себе «philosophus teutonicus», спекулятивного метафизика, находящегося до известной степени в плену у esprit de Systeme [Дух
истины (фр.).].
Совместим ли догматизм религии с священнейшим достоянием философствования, его свободой и исканием
истины, с его правилом — во всем сомневаться, все испытывать, во всем
видеть не догмат, л лишь проблему, предмет критического исследования?
История последних годов моей жизни представлялась мне яснее и яснее, и я с ужасом
видел, что ни один человек, кроме меня,
не знает ее и что с моей смертью умрет и
истина.
…А между тем я тогда едва начинал приходить в себя, оправляться после ряда страшных событий, несчастий, ошибок. История последних годов моей жизни представлялась мне яснее и яснее, и я с ужасом
видел, что ни один человек, кроме меня,
не знает ее и что с моей смертью умрет
истина.
Доктор
видел состояние Ляховского и
не скрывал от себя печальной
истины.
— Ты внешний только образ сокровенной тайны
видела, — продолжала Варенька, — а пока останешься язычницей,
не можешь принять «внутренняя» этой тайны. Когда «приведут» тебя — все поймешь, все уразумеешь. Тогда тайна покажет тебе богатство Господней славы… Помнишь, что сказал он тебе устами Катеньки?..
Не колебли же мыслей, гони прочь лукавого и будешь избрáнным сосудом славы…
Истину говорю тебе.
Все из книг узнал и все воочию
видел Герасим, обо всем горячий искатель
истины сто раз передумал, а правой спасительной веры так-таки и
не нашел. Везде заблужденье, всюду антихрист… И запала ему на душу тяжелая дума: «Нет, видно, больше истинной веры, все, видно, растлено прелестью врага Божия. Покинул свой мир Господь вседержитель, предал его во власть сатаны…» И в душевном отчаянье, в злобе и ненависти покинул он странство…
—
Не хвалите меня, я этого
не люблю.
Не оставляйте в моем сердце тяжелого подозрения, что вы хвалите из иезуитства, во вред
истине, чтоб
не переставать нравиться. А в последнее время…
видите ли… я к женщинам ездил. Я очень хорошо принят, например, у Анны Андреевны, вы знаете?
Может быть, в этих, столь ранних, порывах безумия заключается именно эта жажда порядка и это искание
истины, и кто ж виноват, что некоторые современные молодые люди
видят эту
истину и этот порядок в таких глупеньких и смешных вещах, что
не понимаешь даже, как могли они им поверить!
Все это для Бельтовой было совсем
не легко; она хотя любила сына, но
не имела тех способностей, как засекинская барыня, — всегда готовая к снисхождению, всегда позволявшая себя обманывать
не по небрежности,
не по недогадке, а по какой-то нежной деликатности, воспрещавшей ей обнаружить, что она
видит истину.
Но они
не видят первоисточника этой
истины и ее глубокого смысла.
Фанатик ортодоксии, обличитель ересей, истребитель еретиков сам лишен уже жизненной полноты и гармонии
истины, он одержим одним аффектом, он
видит всюду лишь ереси и еретиков и больше ничего
не видит, он делается злым, он забывает о свободе духа, он невнимателен к людям и к сложности их жизненной судьбы.
Все, что вы ощутили и
видели есть иероглифы таинственной существенности: повязка на очах, темная храмина, умственные углубления, ударение кольцом, пути с востока на запад, шествие по изображению храма Соломонова — все это есть
не что иное, как разительные черты того, что может возбудить в душе вашей мысли о ничтожности мира, возбудить желание к отысканию
истины: ищите и обрящете; толкните и отверзится.
«Я
не увижу ее никогда… никогда!» — повторял он сам себе, как бы
не веря во всю очевидность этой роковой
истины.
Ему
не хотелось ехать к ним,
не хотелось их
видеть — они сделались ему ненавистны, но как бы то ни было, надо было узнать
истину.
Я никогда
не говорил для
истины, а только для себя, я это и прежде знал, но теперь только
вижу…
И если астрология
не может возродиться в наивно-натуралистической форме, как
не может возродиться докоперниковский натуралистический антропоцентризм, то супранатуралистическая
истина астрологии, которая
видит в космосе иные планы бытия, закрытая для астрономии, возродится, возрождается и никогда
не умирала [Беспристрастную и добросовестную историю астрологии можно найти у Кизеветтера в том томе его истории оккультизма, который называется «Die Geheimwissenschaften», с.
Святость
не в лесах,
не на небе,
не на земле,
не в священных реках. Очисти себя, и ты
увидишь его. Преврати твое тело в храм, откинь дурные мысли и созерцай бога внутренним оком. Когда мы познаем его, мы познаем себя. Без личного опыта одно писание
не уничтожит наших страхов, — так же как темнота
не разгоняется написанным огнем. Какая бы ни была твоя вера и твои молитвы, пока в тебе нет правды, ты
не постигнешь пути блага. Тот, кто познает
истину, тот родится снова.
Удивительно, как я мог
не видеть прежде той простой
истины, что за этим миром и нашей жизнью в нем есть кто-то, что-то, знающее, для чего существует этот мир и для чего мы в нем, как в кипятке пузыри, вскакиваем, лопаемся и исчезаем.
Кто в своем умирающем теле
не видит себя, тот знает
истину и жизнь.
То, что от государства с его податями, судами, казнями, много зла людям, все
видят. Все
видят и то, что для того, чтобы освободиться от этого зла, надо только
не поддерживать государство в его злых делах. Отчего же люди
не освобождаются от зла государства? От лжеучения государства? А от лжеучения одно спасение —
истина.
Уныние есть такое состояние души, при котором человек
не видит смысла ни в своей, ни во всей жизни мира. Избавление от него есть только одно: вызвать в себе лучшие мысли свои или других людей, которые были тобою сознаны и которые объясняли тебе смысл твоей жизни. Вызывание таких мыслей совершается повторением тех высших
истин, которые знаешь и можешь высказать сам себе — молитвой.
«Кто имеет достаток в мире, но,
видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце свое, — как пребывает в том любовь божия? Дети мои! станем любить
не словом или языком, но делом и
истиной».
«Возвращаясь к вышеупомянутым пяти источникам нашим и сравнивая их между собою, во всех
видим ту главную
истину, что яикские или уральские [Далее
увидим, когда река Яик получила название Урала. Левшин. (Прим. Пушкина.)] казаки произошли от донских; но о времени поселения их на занимаемых теперь местах
не находим положительного и единогласного известия.
—
Истина,
истина: я сам их
видел и
не могу их
не узнать, несмотря на то, что они гримированы мастерски и костюмировались так, как будто целый век проходили в тулупах: эти лица были ваши гости — Ворошилов и Перушкин.
Он принужден признать, что история идет совсем
не тем путем, в котором он
видел торжество христианской
истины.
— Но разве это может быть, чтобы в тебя заложено было с такой силой отвращение к страданиям людей, к истязаниям, к убийству их, чтобы в тебя вложена была такая потребность любви к людям и еще более сильная потребность любви от них, чтобы ты ясно
видел, что только при признании равенства всех людей, при служении их друг другу возможно осуществление наибольшего блага, доступного людям, чтобы то же самое говорили тебе твое сердце, твой разум, исповедуемая тобой вера, чтобы это самое говорила наука и чтобы, несмотря на это, ты бы был по каким-то очень туманным, сложным рассуждениям принужден делать всё прямо противоположное этому; чтобы ты, будучи землевладельцем или капиталистом, должен был на угнетении народа строить всю свою жизнь, или чтобы, будучи императором или президентом, был принужден командовать войсками, т. е. быть начальником и руководителем убийц, или чтобы, будучи правительственным чиновником, был принужден насильно отнимать у бедных людей их кровные деньги для того, чтобы пользоваться ими и раздавать их богатым, или, будучи судьей, присяжным, был бы принужден приговаривать заблудших людей к истязаниям и к смерти за то, что им
не открыли
истины, или — главное, на чем зиждется всё зло мира, — чтобы ты, всякий молодой мужчина, должен был идти в военные и, отрекаясь от своей воли и от всех человеческих чувств, обещаться по воле чуждых тебе людей убивать всех тех, кого они тебе прикажут?
Только бы каждый из нас постарался понять и признать ту христианскую
истину, которая в самых разнообразных видах со всех сторон окружает нас и просится нам в душу; только бы мы перестали лгать и притворяться, что мы
не видим эту
истину или желаем исполнять ее, но только
не в том, чего она прежде всего требует от нас; только бы мы признали эту
истину, которая зовет нас, и смело исповедовали ее, и мы тотчас же увидали бы, что сотни, тысячи, миллионы людей находятся в том же положении, как и мы, так же, как и мы,
видят истину и так же, как и мы, только ждут от других признания ее.
Всякий человек в своей жизни находится по отношению к
истине в положении путника, идущего в темноте при свете впереди двигающегося фонаря: он
не видит того, что еще
не освещено фонарем,
не видит и того, что он прошел и что закрылось уже темнотою, и
не властен изменить своего отношения ни к тому, ни к другому; но он
видит, на каком бы месте пути он ни стоял, то, что освещено фонарем, и всегда властен выбрать ту или другую сторону дороги, по которой движется.
По учению Христа человек, который
видит смысл жизни в той области, в которой она несвободна, в области последствий, т. е. поступков,
не имеет истинной жизни. Истинную жизнь, по христианскому учению, имеет только тот, кто перенес свою жизнь в ту область, в которой она свободна, — в область причин, т. е. познания и признания открывающейся
истины, исповедания ее, и потому неизбежно следующего, — как воз за лошадью, исполнения ее.
Посмотрите на частную жизнь отдельных людей, прислушайтесь к тем оценкам поступков, которые люди делают, судя друг о друге, послушайте
не только публичные проповеди и речи, но те наставления, которые дают родители и воспитатели своим воспитанникам, и вы
увидите, что, как ни далека государственная, общественная, связанная насилием жизнь людей от осуществления христианских
истин в частной жизни, хорошими всеми и для всех без исключения и бесспорно считаются только христианские добродетели; дурными всеми и для всех без исключения и бесспорно считаются антихристианские пороки.
Мы
видели, что соображения графа по поводу участия Татьяны Берестовой в убийстве были совершенно близки к
истине. Граф и сам в этом
не сомневался. Слишком уж логически неоспоримыми являлись выводы из известных ему фактов. Граф остался доволен собой.
«О, теперь жизни и жизни! — пишет смешной человек, проснувшись. — Я поднял руки и воззвал к вечной
истине:
не воззвал, а заплакал; восторг, неизмеримый восторг поднимал все существо мое. Да, жизнь! Я иду проповедывать, я хочу проповедывать, — что?
Истину, ибо я
видел ее,
видел своими глазами,
видел всю ее славу».
Но в Ницше хмеля жизни нет. Отрезвевший взгляд его
не может
не видеть открывающихся кругом «
истин». И вот он старается уверить себя: да, я
не боюсь их вызывать, эти темные ужасы! Я хочу их
видеть, хочу смотреть им в лицо, потому что хочу испытать на себе, что такое страх. Это у меня — только интеллектуальное пристрастие ко всему ужасному и загадочному… Вот оно, высшее мужество, — мужество трагического философа! Заглянуть ужасу в самые глаза и
не сморгнуть.
«Потому, что я
видел истину, я
видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы,
не потеряв способности жить на земле. Я
не хочу и
не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей. И как мне
не веровать: я
видел истину, —
не то что изобрел умом, а
видел,
видел, и живой образ ее наполнил душу мою навеки. Я
видел ее в такой восполненной целости, что
не мог поверить, чтоб ее
не могло быть у людей…»
«Да, мне приснился тогда этот сон, мой сон третьего ноября! Они дразнят меня теперь тем, что ведь это был только сон. Но неужели
не все равно, сон или нет, если сон этот возвестил мне
истину? Ведь если раз узнал
истину и
увидел ее, то ведь знаешь, что она
истина, и другой нет и
не может быть. Ну, и пусть сон, и пусть, но эту жизнь, которую вы так превозносите, я хотел погасить самоубийством, а сон мой, сон мой, — о, он возвестил мне новую, великую, обновленную, сильную жизнь! Слушайте»…
‹…› С точки зрения третейского судьи, на которую я становлюсь в моих воспоминаниях, невозможно
не видеть ежеминутного подтверждения
истины, что люди руководствуются
не разумом, а волей.
— Уж вы, барин, будьте покойны, ни на капельку я
не вру, да и сами
видите, всю что ни на есть лучшую мебель из баринова кабинета сюда приказала перенести… Это недаром… Даже для Николая Афанасьевича она многое жалела… Деньгами его
не очень баловала, а для вас все ей нипочем… По
истине для милого дружка и сережка из ушка.
В позоре и смерти моей
видела она свое личное торжество и унижение смелой
истины…” Здесь духовник прервал Паткуля, напомнив ему, что
не время заниматься делами земли.
— Вас Господь посылает ко мне.
Видите, как сильна любовь к Источнику света. Теперь вы уже
не уйдете больше в тот мир, где один мятежный ум! Вы моя, и моя с обновленным духом
истины!